На Твоём месте я бы это не читал.

13.22

Люди сидят, усиленно вглядываются в мутную воду канала, курят и однозначно молчат. Отрицая своим молчанием всю остроту звуковых пиков центра, они сосредоточены и погружены в себя. Цель одна – установить контакт.

— Чёрт! Ну, где же сигнал! Только что был! – Сокрушается центр группы, и сидящие по краям исчезают, как воробьи в феврале, падая с проводов на мерзлую землю.

Прорвало канализацию в подвале, где расположена кухня. Как теперь отчувствовать этот запах? Запах жареного мяса, пота, жира и той жижи, что разлилась по полу, занимая плитку за плиткой весь протоптанный кафель помещения.

Как отпомнить это, как отвидеть? Попытки что-то заткнуть тряпками или заградить мебелью были бесполезны, и, вскоре на кухне остались лишь те, кто еще мог стоять на ногах в этом пропитанном страхом месте. Зашипела плита. Мощности вентиляции уже не хватало. Странно было наблюдать за тем, как совершенно спокойные официанты еще выносят в зал последние заказы, стараясь как можно более плотно закрывать за собой двери.

Стало ясно, что каждый день мы просто игнорируем поток того, что еще не прорвалось к нам, в наш зал, за наш стол. Там, за закрытой дверью может быть всё, что угодно, но у нас тут уютно и мило. Только дверки прикройте, будьте добры. Но что внутри, что снаружи, на лице у многих явные показатели утечек.

— Никто не придет! – Прозвучало не столько обреченно, сколько обнадёживающе. – Проще всё это запереть и уходить.

И мы шли. Смотрели на небо. В брызгах фонтана играла радуга, и удивительное свойство всё забывать, стирать из памяти, доведённое до безукоризненной автоматичности уже закипало, жаждало новых воспоминаний. Жаль вот только нельзя больше отпомнить назад, отвспоминать. Если начал стирать, то уже не можешь это просто так прекратить. Так, события, люди, места. Но не ощущения. Что я должен чувствовать, когда смотрю в Твои глаза? Нежность? Любовь? Не помню. Что-то было, может даже ревность или робость. Хммм. Нет. Ничего. Связь оборвана этим коварным Стирателем, и нет пути назад. Можно, конечно, пережить это заново, да только я не помню как…

— Линия перегружена, никто не отвечает. Все операторы заняты.

Еще бы! Ведь у них столько дел! Прожить юность, встретить свою судьбу! Если бы я был оператором, я бы тоже не отвечал. Просто сидел бы и слушал тишину, жужжание аппарата, принимающего звонки. Этого клубка гудков, этой колыбели ожидания. Сколько там людей, на том конце линии? Сколько там нас? Мы все звоним, да соединяют нас не с теми. Хочется позвонить и спросить – *Привет! Это Ты моя судьба?*  А получается – *Сколько-сколько у меня там счет за последний месяц?*

Хочется сесть в трамвай и сказать — *Отвези меня туда, где мне будет хорошо, где я буду счастлив!* Но, почему то, приезжаешь то домой, то на работу.

Мы шли. Отражались в зеркалах витрин. Мы врали. Но не потому, что не знали правду, а потому, что просто умели врать. Это ведь как иностранный язык – перестанешь пользоваться – сразу забудешь! Надо врать хотя бы чуть-чуть, хотя бы себе, ну хоть иногда, иначе беда. Заболеешь и не сможешь жить так, как живешь. Захочется что-то (или всё) изменить. А менять – это ведь не так просто, это ведь надо что-то делать.

Мы шли. Смотрели под ноги. А под ногами были тараканы. Когда мы садились обедать, то они заползали кому в суп, а кому в голову. Те, кому они попадали в суп, кричали — *Фу, Боже, какая гадость!* Те, кому в голову, кричали — *Я прав, а ты нет. Я знаю, как прожить эту жизнь лучше тебя. Я лучше всех вас вместе взятых!* Дальше, переходя на визг, они вставали со своих мест и уносились в мир, который показывают по телевизору, кому-то доказывать свою правоту в вечерних ток шоу. Страшная зараза эти тараканы. Некоторые вызывали особые осложнения. Например, человек начинал много хвастаться, или так сильно себя любить, что просто высасывал из окружающих энергию, а потом заражал их, и они начинали ему подражать, завидовать, платить деньги за то, чтобы смотреть, как он себя любит. Надо быть внимательным, смотреть тщательно на то, что ты ешь, а то мало ли какой таракан попадет не в суп, а в голову. Опасно.

Мы шли. Смотрели каждый в свой телефон. Ещё бы! Там же жизнь! С нашей-то способностью все стирать и забывать. Там, в телефоне, мы радостные, весёлые, живые. Вот мы в кино на хорошем фильме, значит, есть вкус. Вот в театре или опере – значит, вкус точно есть! А еще и умение понимать, принимать, и постигать искусство. Вот мы с книгой – значит, любим читать, имеем собственное мнение, склонны к анализу и осмыслению. Вот за границей – значит путешественники, вот – со второй половинкой – значит, умеем любить, заботиться. Там в телефоне нам так хорошо. Там, мы такие, какими себя любим, такие, какими мы хотим, чтобы нас любили.

И даже там, в твоём маленьком городе, где единственный светофор всё время мигает жёлтым, и некуда сходить, разве что с ума, ты посмотришь в телефон, и тоска, печаль и грусть отступают. Вот! У меня же жизнь! Да, подтёрлось всё в голове, или, может, не было ничего такого, просто удачный кадр, но ведь как красиво! Вот какой я! Это же вместо зеркала, чтобы не забывать, как я должен выглядеть! А то без телефона превращусь в бесформенную массу, и давай хлестать из канализационной трубы крутого ресторана. Неееет. Я за столиком. Я за столиком, и дверь на кухню заперта.

Оператор, послушай. Нет. Я не твоя судьба. И, трамвай – мне только на работу и домой, хорошо, не вези меня больше никуда. Да, и будьте любезны, мне еще тех же тараканов, как и в прошлый раз, а то мои что-то передохли все. Не то книгу прочитал, не то классическую музыку послушал случайно.

В телефоне карточка памяти отформатировалась – я теперь как заново родился! Нужно срочно всё наверстать. Вот только что-то не помню что. Точнее не помню, что я должен при этом чувствовать. Сравнить не с чем.

— Абонент не доступен. – Дааа, как же!

— Абонент недоступен вашему восприятию. Сквозь призму ваших мировоззрений и опыта, боюсь, установить стабильную связь невозможно. Попробуйте поразмышлять или не звоните больше.

— Аааннн… Нууу, хорошо, ясно. Я после изменения сознания позвоню, спасибо!

Мы шли. Шли и слушали музыку. Автобус мерной походкой родового жеребца ступал по ямам и неровностям с явным к ним пренебрежением. Скучал он только до того момента, пока на железнодорожном переезде не потерял рассудок от бесконечности товарного состава. Пожалуй, машинисты, когда ночью не могут заснуть – считают вагоны.

Как только поднялся шлагбаум – автобус понесло. Перелетая на корпус, а иногда и на полтора за остановки он шипел, рычал и кусал дверьми любого, кто мешкал, и не был ему по нраву. Чистейшая ярость и бешенство перешло и на пассажиров. Через 30 минут, напротив мерно сидящих и изучавших глубину канала нас, высадилось 15 клубков неистовства прямиком из жерла безумия.

— Черти. – Подумали мы, а кто-то пробурчал, — Да, вот поэтому я катаюсь на трамвае!

* У него такой звон забавный, когда сердится. Кажется, что это тебе в дверь звонят, хочется открыть и сказать – Проходите, пожалуйста! У нас тут стол уже накрыт. Не богато, но зато от души. Угощайтесь. Сейчас по одной, а потом на кухню – там истории, байки, анекдоты, и так до утра…*

Но вот трамваю дали дорогу, звонок умолк, и торжество закончилось. Последние гости уходили домой, некоторые спали на диване, согреваемые восходящим солнцем. Бардак, а так приятно. И ни одной фотографии, ни одного телефона.

Вот тебе, червь Стирания! Я запомню это так, что Ты никогда это не сотрешь. Этот канал, радугу, автобус, трамвай и себя. Я запомню, как я себя чувствовал, и что видел в Твоих глазах. Я запомню, как я был счастлив, как я был рад.

Мы шли. Мы спешили. Ты связан канатом со своей жизнью. Чем ты быстрее движешься, тем жизнь тебя скорее встретит. Вот только все думают, что жизнь, это такое мягкое, пушное одеяло, а не бетонная стена. Дотронутся до нее не больно, а влететь на полном ходу, да и еще когда она движется на тебя – совсем другое дело.

— Аварийная служба, я вас слушаю, говорите.

— … пип … пип … пип …

 

Реклама

Здравствуйте. Я хочу поступить в вашу автошколу.

Если смотреть на жизнь, как на бесконечное количество событий, которые перетекают из одного в другое, то становиться ясно, что их движение зависит от конкретных поступков. Сейчас, дрейфуя в спокойных водах прибрежных островов, я привлечен яркими бликами на берегах одного из них. Неизвестное манит, влечет к себе чистотой открытий и жаждой приключений, но, вполне возможно таит в себе опасность. Тем не менее, отбросив страх, сомнения и беспокойство, я делаю первые шаги навстречу…

Город, он как стиральная машина, крутит и крутит тебя в мыльной пене, постепенно превращая во что-то бесцветное и однородное. Как будто вместо того, чтобы стать чище, на самом деле просто теряешь свой цвет и форму, все вываливается из карманов, голова начинает кружиться, и непонятно уже, где верх, где низ, где хорошее, а где плохое.

А жизнь? Казалось бы, выбрался из одного барабана, и все стало ясно, ага, вот – это значит белое, а вот это – черное. Серому тут у нас нет места. Серое никогда не выберется из стиральной машины. Серое это и топливо и сама цель всего процесса. Стоишь, смотришь по сторонам – красота! Вот только чувство такое, что море в фыркающей пене перенесло тебя на другой берег. И, если раньше ты был песчинкой на песчаном пляже, то теперь песчинка на каменистом. Лежишь среди камней и думаешь – Даааа, качественные изменения произошли в моей жизни, теперь все будет совсем по-другому. И только камни вокруг утомленно вздыхают, слушая без интереса старые новости от каждого наката волн. А волны лепечут на один лад информацию разного толка, их голоса ни на мгновение не угасают, лишь иногда захлебываются сами в себе, а потом снова становятся громче. Не складно, на разных языках и все об одном и том же – что бы еще выбросить на берег?

А что не выброси, всегда найдется тот, кто подберет и закинет обратно, так далеко, насколько хватит сил. Вот и барабан внутри барабана, одна стиральная машина в другой. Отжим, полоскание, деликатная стирка, и так всех и каждого, а тех, кто считает, что король голый, ооооо, им, дайте, пожалуйста, по растворимой таблетке ЯНВСП (я не уверен в своей правоте) ну и все, больше никого и никогда они не побеспокоят.

Все же прекрасно знают, что быть отличным от большинства – это плохо. А теперь еще хуже, так как это практически невозможно. Так или иначе, попадаешь под ту или иную группу, в тот или иной список. Даже, если в списке или группе ты один, ничего страшного, главное что ты файл в папке. А это уже четыре клика, а не два. Ну а кто захочет так глубоко копаться в директории? Если разместить папки списком, то неизвестно, сколько в какой из них файлов, один, или тридцать четыре миллиона четыреста двадцать две тысячи сто семьдесят один.

И как, в этой ситуации, написать письмо человеку, чтобы он понял, проникнулся? А если еще и незнакомому? Как рассказать о том, что на самом деле ты чувствуешь? Как заставить слова описать именно то, что ты имеешь в виду, без интерпретаций, без возможности думать по-другому? Слова – это только абстракция, образ, не более чем удаленное понятие, обобщение, чтобы мы хоть как-то могли общаться. Это напоминает мне головоломки в виде квадрата, в котором слова зашифрованы между беспорядочно расставленных букв. Слова могут быть в любой плоскости – по горизонтали, вертикали, диагонали, задом наперед итд. Вот из таких квадратов и состоит наше общение. Мы выхватываем те слова, которые мы понимаем и складываем в свой собственный квадрат, а когда кто-то другой смотрит на него, мы не без гордости и легкого раздражения произносим — *Ну как ты не понимаешь, это же так просто, я же тебе показываю/говорю/объясняю.*

Конечный пункт, твоя станция. Все идет по кругу, и круг по кругу и круг по кругу… Говорят, если много или долго думать о бесконечности, то можно сойти с ума. Мы не можем своим мозгом постичь бесконечность. Мы даже не можем, хотя бы ради развлечения, просто посмотреть на звезды ночью и представить, что мы сейчас стоим на месте, а планета наша, на сумасшедшей скорости летит в космическом пространстве, крутясь вокруг своей оси и вокруг Солнца.

Физически приятно ощущать то время, когда большинство телевизоров молчат, телефонные линии, как мышцы атлета, после сложного соревнования отмокают в ледяной ванне, покрываясь инеем, кассовые аппараты жадно ждут новых денег, дышат прерывисто и часто, мигают сигнализации у припаркованных кое-как во дворе машин. Когда на улице ты слышишь шорох своей собственной одежды, свое дыхание – и больше ничего. Та тишина, в которой редко-редко в одной из пятиэтажек горит одинокая лампочка на кухне, куда он вышел за стаканом воды для нее. А она лежит, успокаивает звездочки в глазах, утопает в неге и собственной нежности, и думает, как более элегантно прикрыть себя, когда он поднесет ей в темноте бокал, нежно коснется плеча, погладит по волосам. Та тишина, в которой все это летит, крутясь по двум осям одновременно, безумно и безмолвно. Та тишина, в которой ворчит старый троллейбус, первым выйдя на линию ранним утром. Своими рожками он искрит по заиндевелым за ночь проводам, ласково, как дедушка, шершавой рукой гладит ребенка, снимает с них сны, и треск этот разносится по всем дворам, оседая колючими осколками разбитого первого льда затянувшего лужи. *Извини, мне пора на работу, но ты можешь остаться, я буду рад увидеть тебя, когда вернусь. И я знаю, что больше никогда тебя не увижу.* То время, когда в пригороде, лиса, рыскающая в поисках еды по контейнерам, морщиться при виде тебя, и озираясь на своих коллег, осуждающе качает головой. *Что ты делаешь тут, в это время? Извини, но убирайся вон.* И тебе становиться неловко, стараешься не позволять ключам на связке шуметь, а замку в двери еще никогда не уделялось столько внимания — *только не щелкай, пожалуйста!*

Ты несешься по автостраде, и фары вырывают, на одно единственное мгновение, что-то блестящее на обочине дороги, в канаве. А остановиться ты не можешь. Не можешь развернуться – ближайшая развязка через пятьдесят километров, это стокилометровый крюк. Нет, это невозможно. Ты никогда не узнаешь, что там было. Никогда. А там, в канаве лежит алюминиевая банка. Она пустая, и кто-то заткнул использованное одноразовое отверстие скомканным листком бумаги. Если бы ты остановился, нашел её и развернул бумажку, то увидел бы там часть проверенной, старой, еще со времен класса 5ого, домашней работы по математике. В день, когда её проверили, и ты с другом шел домой со школы, была весна. Оттепель, таял снег, и местный маленький ручей, который был по большей своей длине заключен городом в железобетонные кольца, извергал на открытых участках мутный поток шумной и заносчивой воды. Ручей петлял сильным течением рядом с дорогой от школы к центру города, появляясь и снова скрываясь под землёй. Ты нашел эту банку. Снег растаял, и она вылезла из какого-то сугроба межу окурками и порванной, превратившейся в кашу газетой. Домой было идти неохота, после душного дня за скверно заклеенными бумагой и клеем ПВА окнами, которые еще не открывали после зимы, так как в пасмурные дни было холодно, вам хотелось подышать свежестью. И вот, вы вместе достали эту банку, заткнули её отверстие бумагой и спустили на воду. Банка неслась по течению, а вы бежали следом, каждый со своей стороны ручья, помогая ей только что сломанными ветками какого-то куста, когда она безнадежно застревала, зацепившись за корень, или попав в заводь. И вот, через десяток лет, через сотни километров, на скорости за сто тридцать, напевая что-то под радио, и пустив мысли в свободный полет, вдруг, в груди сжимается сердце, и слеза, без какой либо причины накатывает на усталые, но счастливые и радостные глаза. Тебе вспоминается твой школьный друг, ваш смех, ручей… что-то мелькает в темноте, в канаве, что-то блестящее, но ты несешься по трассе, и через секунду сердце уже стучит в ритм незамысловатой мелодии только что сменившейся песни. Приступ проходит, мысль цепляется за ситуацию на дороге и уже не отпускает внимания до самого пункта назначения. Через несколько дней пойдет дождь, канава наполнится водой, и банка, подхваченная течением, продолжит свое путешествие по волнам твоей памяти.

И вот все это крутится, вертится, постоянно движется, колет резкими ударами воспоминаний о чистом, ничем не запятнанном счастье, когда радоваться еще не было так больно, так неуместно на фоне всей этой трагедии. Когда все было сложно, но ты просто еще не знал об этом.

Камень на берегу счастлив не меньше песчинки, и дело не в том, кто и где находиться, а в том, насколько далеко ты можешь зайти, чтобы посмотреть на себя со стороны. Чем дальше, тем меньше и тем больше хочется назад. Расстояния, сначала маленькие, а потом все более и более внушительные вызывают наркотическое привыкание. Ты измеряешь, километры часами, время – книгами, знакомых – деньгами, себя поставив на какой-то счетчик, под списком того, что бы хотел или должен успеть сделать. А он, то в каплях алкоголя, то в цене на машинное масло, или хлеб, иногда в боли, которую получаешь, иногда в той, которую отдаешь. Иногда в любви, которой так хотелось, иногда в грязной похоти, усилии или лени. И тикает, тикает, как таймер на микроволновке, только не ясно, когда будет твой *Дзинь*

Желез О’Беттон

Камни различных размеров, всевозможных цветов и оттенков, приютившиеся на берегу, составляли весьма гармоничную картину, дополняя друг друга.

Камни, перед могуществом морской воды, бессильны во всей своей силе, как и мы – люди перед Вселенной, которая незаметно стирает нас в песок.

Автомобили терпеливо наблюдали за каждым своим новым лидером, чтобы, став на его место, не упасть в грязь лицом, а то и продемонстрировать всем невероятную скорость, ловкость, громкость, или любое другое, из ряда вон выходящее качество, обескураживающее свергнутого диктатора, и обезоруживающее последующих. Быть во главе очереди, владеть её временем – это серьезная ноша, не всем по плечу. Тут ответственность за других, и личные амбиции схлестываются в титанической короткометражной битве, а вердикт существующей власти, призывающей к её сиюминутному свержению звучит так же резко, так же остро, так же обидно, как сотрясающий династии автомобильный клаксон. Вот он, современный показатель успешности, подготовленности к жизни, человеческого достоинства – как организованно, и насколько быстро ты сможешь подъехать к линии, нажать на кнопку автоматической парковки, получить билетик, и проехать на подземную парковку аэропорта.

Волшебная палочка поднималась и опускалась, сменяя главу колонны приблизительно с той же скоростью, с которой сменяют друг друга люди, отстоявшие 3 часа в очереди, чтобы взглянуть на великую икону. Желто красный червь, который нетерпеливо и нагло просовывался в глубину подземной парковки, с каждым новым взмахом только удлинялся, но неустанный шлагбаум все равно откусывал от него кусочки. Когда настала моя очередь, я хотел сказать ему, что все усилия тщетны, и, как только эти отдельные единицы червя снова встретятся на главном шоссе позже вечером, из них вырастет червь еще более длинный и агрессивный. Я хотел сказать ему, что, несмотря, на всю обреченность его действий, он должен продолжать, я хотел сказать ему, что через пару часов он сможет передохнуть, я хотел сказать, что я обязательно еще вернусь, и мы поболтаем… Но, с беспристрастностью и упрямством главного судьи, вкладывающего в приговор все свое правосудие, шлагбаум вложил мне в руку билетик, взмахнул своей волшебной палочкой, и вежливо предложил проследовать в прохладу автостоянки.

Внутри, по кругу, как цирковые лошадки, кружили машины, надеясь, что хоть одно место освободится. Первая ассоциация, которая пришла в голову – это плохо поставленный, и, тем не менее, очень веселый свадебный конкурс, что обычно проводят на пике алкогольного насыщения очень шумной компании. В центр зала по окружности ставят 9 стульев, и приглашают 10 самых резвых гостей стать вокруг них. Начинает играть отвратительная, но задорная музыка, а участникам нужно идти вокруг стульев, и, когда шум резко обрывается, необходимо занять свободное место. Когда один гость выбывает, один стул убирают, и так продолжается, пока кто-то не вывернет лодыжку, или оттолкнет соперника в другой конец зала, да так, что тот полетит кубарем, заденет стол, упадет. На столе, от удара живого, думающего человека, покачнется и упадет бокал красного вина. Этот момент падения бокала заметят все, и всем покажется, что в этот миг время замедлилось, и ни одна рука, стремящаяся изменить траекторию падения, или желающая восстановить предыдущее гравитационное состояние предмета не успеет вовремя, вино прольется, и капли его будут стекать по краям скатерти слезами смеха и веселья. Бокал, треснувший, с отколотым краем, как павший во имя королевы воин будет оплакан, обмотан чьим то личным носовым платком, а после погребен, и отпет, как мужественно принесший свою жертву, чтобы мы, здесь и сегодня могли продолжать праздник. Аминь. А потом драка, поломанная мебель, ругань, тортик…

Хорошо, что есть места на стоянке, которыми добросовестные граждане пренебрегают. Одно такое место рядом со стеной закрытой лестничной клетки. Вдоль этой стены можно поставить две машины, и, между ними и противоположной стеной будет достаточно места для хоровода. Именно там я и останавливаюсь. Проезжающие рядом взгляды практически одинаковы — *А что, так тоже можно?*, *Фи, приезжие, никакого уважения к местным правилам, нет, чтобы кружить, как все!*, *В следующий раз тоже так сделаю!*

Если ненадолго закрыть глаза, то гул машин, бессмысленно описывающих круги по стоянке, напоминает копошение муравьев. Эти муравьи отправились утром из муравейника по делам, а когда вернулись, их ячейки уже заняли другие, и они трясут усиками в удивлении и негодовании, но, вместо того, чтобы поискать себе новое место, упрямо, как разбалованные дети, топают лапками и требуют справедливости. Одной им подчиняющейся, и им служащей справедливости равной для всех.

Аэропорт соединен с железнодорожным вокзалом, находящимся на подземном уровне. Я нахожу это забавным – проехать на машине, сесть в поезд, выбраться из подземной станции на нулевом этаже аэропорта и пересесть в самолет, который поднимет тебя в небо. Просто шкала человеческого подъема, в прямом и переносном смысле. Тем не менее, аэропорт и вокзал переплевываются между собой пожеванными пассажирами, как дети жвачкой. Им нужны только деньги, как и все продажное, в этом мире, они продают мечту. Мечту о том, что ты тоже можешь летать. Ты тоже можешь путешествовать под землей, быть *свободным* в своем автомобиле. Только никто так хорошо не знает цену этой мечте, как парковка, вокзал и аэропорт, а совместив их вместе, получаешь циничное, нахальное здание, с завышенной самооценкой и огромным голодным эго, готовым поглотить все твои вещи и тебя самого, если не будешь хорошо молиться звезде на девять часов!

Нежный трепет желтой лампочки на панели приборов пришелся на время заката и невероятно аллегорично лег тяжелым театральным занавесом, отрезая суету, что видна при свете дня, от той, что мы несем с собой во сны, или бессонницу.

Западая при повороте направо, и снова возвращаясь на минимум на прямой, стрелка датчика топлива в баке, сама того не ведая, совершенно точно отображала еще один важный запас – запас времени этого утекающего дня. Солнце, то исчезая, то появляясь из-за домов, холмов, и других машин увлекало своей неуловимостью, и желанием следовать за ним до самого заката. Червь медленно полз по долине, изгибаясь и виляя, между магазином свадебных платьев с одной стороны дороги и пастбищем для скота с другой. Безразличный и к одному и к другому, он двигался к своей берлоге, чтобы погаснуть, остыть, отмыть дорожную грязь и усталость.

Ворчуны слева и справа что-то бубнили себе по нос, отворачивая козырьки, и пряча глаза, а я, подставив лицо солнцу, сложил губы для поцелуя, и прошептал — *Я люблю тебя!*

Синюю или красную?

Malice in Wonderland

If you don’t know who you are, how do you know who you’re not?

Почему всегда так трудно в начале? Как, в таком случае, научится начинать, чтобы довести это умение до мастерства? И что, в таком случае, будет считаться новым началом из всех остальных начал?

Новая папка, новый документ, новый файл. Что в нем нового? Почему не — *Еще одна папка*, *очередной документ*, *следующий файл*? А если день новый, то он совсем не оттого новый, что его таким создали, а потому, что в нем что-то изменится. Он не может не иметь содержания. А документ может, папка может, файл может. А почему тогда человек новый? Вот он то, как раз таки, и может содержания не иметь. Что нового в новой мебели? А в новой книге? Как уловить этот момент открытия нового изнутри, без внешней стимуляции?

Фотографируйте, снимайте каждый день, придавайте материалу словесные определения, и складывайте в одном месте. Пускай там все будет рассортировано. Вот это дни, когда я был счастлив, эти файлы связаны с переживанием, эти – веселье, итд. А вот это – самая драгоценная директория – там все новое! То, что я пережил впервые. Моменты моих личных открытий. Потому, что памяти нельзя верить. Память – как плохой художник и плохой писатель, после того, как один и другой заканчивают произведение, и берутся за новое, то предыдущее, в их описаниях остается лишь мутным пятном, роман становится коротким рассказом, полотно со временем блекнет, книга выцветает, а картина крошится, превращаясь в пыль.

Почему, когда у меня в детстве был велосипед, я был счастлив совсем не так, как я счастлив сейчас, когда у меня такой велосипед, о котором в детстве я мог только мечтать? Может это из-за того, что когда я его получил, я уже знал, что буду чувствовать? Или потому, что у меня уже был велосипед? Тогда нужно постоянно приобретать что-то новое, чтобы быть счастливым по-новому каждый раз? Как бы хотелось записать этот полный эмоциональной чистоты момент и прокручивать каждый раз, когда он должен случаться.

Почему эмоции смешиваются? Накладываются одна на одну, образуя странный слоеный пирог: слой сладкого, слой соленого, горького, кислого… А мысленный процесс – это откусить кусок от этого пирога, жевать, жевать, жевать, а потом принять решение – проглотить или выплюнуть, т.е. выбрать. В конце каждой ситуации должно стоять принятие решения. Необходимость выбирать, неизбежна, даже если выбирать не из чего.

Я очень жду того момента, когда можно будет фотографировать глазами. Когда на самом деле можно будет показать другому человеку что, и как ты видишь, когда вы смотрите на одно и то же. И увидеть, как это видит кто-то другой. Что главное, когда ты идешь по улице? Смотреть под ноги, или вперед? Изучать идущих навстречу, задумываясь о том, кто эти люди, куда они спешат, что у них на ужин, кто ждет их дома (или кто уже не ждет), или думать только о себе и своих планах?

Когда в потоке машин кто-то очень спешит, перестраивается из ряда в ряд, проскакивает на только что загоревшийся красный – куда спешит водитель? Зачем? О чем он думает? Какая музыка играет в машине?

Если бы существовала интерактивная свалка всего творящегося у нас в головах, там можно было бы проводить бесконечное количество времени, надеясь среди хлама найти что-то интересное, самородок, редкую породу, но самое главное – что-то похожее. Что-то такое, что будет совершенным и точным доказательством того, что ты переживаешь совершенное то же самое, и совершенно так же, как кто-то еще. Тот бардак, творящийся у тебя в голове, сопоставим точно с таким же бардаком, кого-то, живущего в этом городе, стране, мире…

И ведь не факт, что вы станете лучшими друзьями. Как и на любой свалке по одной детали или фрагменту разобранного механизма определить хозяина будет практически невозможно. Одно пространство для всех мыслей. Единое и беспорядочное. Без подписей, имен, временных или возрастных ограничений. Копаясь в этом пространстве, ты не залезаешь в голову конкретного человека, а паришь в бесконечном тумане миллионов сознаний, имея возможность примерить себе любую комбинацию. Найти, и пережить в точности любое событие, эмоцию, чувство.

Разве не к этому мы стремимся сейчас? В скольких случаях работа над собой не подразумевает желание быть похожим на кого-то другого? Любить себя больше, приближаясь к своему вымышленному или реальному идеалу проще, чем представлять свое личное достижение чем-то значимым. Жить без сравнений стало невозможно. Слишком много информации, слишком легко сравнивать. Все легко приравнять к деньгам, все легко попробовать, все легко взять. Великая иллюзия великого иллюзиониста. Перед носами миллионов голодных на веревочке болтается еда, и обезумевшие тянутся к ней, не замечая тяжести упряжки, а все потому, что слева, справа, да вообще со всех сторон красивые и сытые (но не настоящие) лица тех, кто уже дотянулся, липовый процесс их достижений во всех деталях. Система работает прекрасно, всем хочется быть тем счастливым человеком из рекламы моющего средства для кафеля. Вот только мне одному чистка кафеля такого удовольствия не приносит?

С рекламных щитов вдоль и поперек улиц наших городов на нас смотрят идеальные люди, они разговаривают с нами из телевизоров, с мониторов всех возможных устройств. Там, где недостатки можно скрыть нажатиями клавиш, где неудачи можно оставить за кадром, где, шлифуя раз за разом, одно и то же движение, можно добиться идеала все гладко и понятно. Возможно, поэтому нам так нравится смотреть на неудачи других? Ведь если мир не идеален, то и нам нечего переживать из-за своей неловкости, глупости, слабости, трусости, итд.

А потом, возвращаясь в реальность, становится ясно, что это совсем не кино, не обложка глянцевого журнала, и не рамочка с красивым текстом внутри, что для того, чтобы хоть немного приблизится к увиденному, необходимо вкладывать огромное количество труда, развивать новые навыки, никогда не останавливаться. Становится совершенно ясно, что в таком ритме жизни нет места повседневности и рутине, это совершенно другой порядок вещей.

Когда тебе все надоело, ты не можешь просто так взять, выйти на улицу и уйти в проливной дождь навстречу удивительной новой жизни, как в старом добром черно-белом кино. Нет. Ты выйдешь на улицу твоего города, туда, где ты все знаешь, и где некуда больше идти. А хватит ли тебе силы воли идти дальше? В те города, где ты никогда еще не был? В те страны, где никто не поймет тебя. Туда, где нет знакомого или близкого лица. Или зона дискомфорта стала со временем зоной комфорта? Как неудобные туфли, которые постоянно натирают в одних и тех же местах, но от того, что ты постоянно в них ходишь, твоя собственная кожа в уязвимых местах стала более толстой и грубой. Я понимаю, когда цветок не может выбраться из неудобного вазона, а в чем твоя проблема?

Вот и сидят под плакатами совершенных, идеальных и счастливых людей глядящих на нас из-за прозрачных рекламных щитов трамвайных остановок, люди несовершенные, совсем не идеальные и далеко не всегда счастливые. Сидят, ждут трамвая, и, озираясь по сторонам, вопросительно и заискивающе ищут взглядом ту жизнь, что нарисована на этикетке шампуня.

 

Ты тоже видел эту луну?

Цинизм и безразличие, у своих истоков, лишь тонким слоем грунта на холсте едва прикрывают текстуру ткани из честности и приличия. Далее, искусно или безобразно, грубо или лишь касаясь, каждый, выбирая толщину кисти и цветá, разукрашивает полотно замысловатыми узорами, которыми оправдывает степень своего лицемерия и двуличия.

30 минут, чтобы сервировать стол на 30 человек к празднованию. Каждому три бокала, тарелка, два комплекта приборов, салфетка, изящно сложенная конусом, чтобы визуально поднять стол, ложечка для десерта. Белые скатерти, пелерины, подсвечники, блестящие подносы с холодной закуской находят свое место между удобно расположенными островками из бутылок вина и виски, рядом кувшины с соком и водой.

Я встал в 6 утра, чтобы позавтракать, спустился со второго этажа хозяйского дома в подвал, где расположена кухня. Поздоровался со всеми: длинношерстным котом, уместившимся на паллете пачек с соком, овчаркой, что как всегда оттоптала мне ноги, первым поваром и самой хозяйкой. Запах свежего хлеба из переносной духовки раздразнил меня, и заставил желудок урчать в предвкушении. Утренняя суета еще меня не касается. Я всегда встаю немного раньше, чтобы узнать, что я буду делать. В подвале/кухне низкие потолки, и я практически касаюсь макушкой холодного бетона, а когда прохожу через дверные проемы, что ведут из одного помещения в другое, очень сильно нагибаюсь вперед – рефлекс, что выработался после пары десятков набитых шишек за 5 лет.

После легкого завтрака я начинаю собирать все необходимое для сегодняшнего дня, и гружу это в микроавтобус. Тарелки в 20ти литровых пластмассовых ведрах, где, когда то был майонез, стаканы в коробках по 24 штуки в каждом, кофейный аппарат, вечно забрызганный остатками кофе и поэтому липкий снизу. Все липкое изрядно сдобрено кошачьей и собачьей шерстью, но я давно уже не обращаю на это внимания. В машину, где слой пыли от езды по грунтовым дорогам впитался в жирные пятна на полу и сидениях, составляются и все остальные компоненты грядущего праздника.

Совершенно автоматическими, отработанными движениями я складываю все как можно более компактно. Механическая, монотонная работа всегда дает волю моим мыслям. Дотрагиваясь до каждой тарелки, я думаю о том, что хотел бы, чтобы у вещей общего пользования была память. Что бы эта посуда могла рассказать? Кто и когда с нее ел, какие тосты поднимались за этим столом? Видели ли винные бокалы в разгаре вечеринки совершенно внезапную смерть своего товарища? Как ножи, или вилки, точно знали, что один из них не вернется никогда, случайно упав на пол и загнанный танцующими в дальний угол под дубовый комод.

Как обломки после кораблекрушения в памяти начинают всплывать образы тех неодушевленных объектов и предметов, что могли бы рассказать многое, будь у них такой шанс. Маяк в конце уходящего в море волнореза видел столько закатов, что никому и не снилось, уверен в его памяти запечатлелись самые прекрасные из них, и я бы слушал его рассказы вечно.

Пока я работаю один и волна гостей еще меня не накрыла, мое внимание совершенно не сконцентрировано на происходящем. Я позволяю мыслям свободно дрейфовать и, сталкиваясь друг с другом, вместе с волнами накатывать на берег памяти и воображения.

Запах больницы. Каждый, кто хоть раз был там, запомнит его навсегда. Я на мгновение останавливаюсь. Вдыхаю глубоко, шумно выдыхаю тонкую струйку воздуха, сложив губы, чтобы выветрить это воспоминание, но оно не уходит.

 

Я в отделении хирургии, пришел навестить своего дедушку, после того, как ему стало неладно с желудком. Он уже идет на поправку, но врач прописал процедуры и капельницу еще на несколько дней. Поднявшись по ступенькам на 3ий этаж я, отчеканив скучающей, и совершенно не обратившей на меня внимания дежурной сестре информацию о том, кто я, и в какую палату направляюсь, ступил в тусклый свет больничного коридора. Окон в коридоре нет, и свет проникает только из открытых дверей сестринского поста, да из вечно открытой двери, ведущей в уборную. Я отмечаю про себя, что тут больничный запах намного сильнее. Запах пропитанных дезинфицирующим средством бинтов, запекшейся крови, что отдает маслянистой железной стружкой, запах пота и стерильных повязок, что болтаются на подбородках проходящих мимо врачей.

Когда я захожу в палату, на меня обращают внимание все. В палате четыре человека, и каждый рад мне, как будто я пришел к нему. Видимо, когда кто-то здоровый заходит к больным, не имеет значения их это родственник или нет. Имеет значение совершенно необоснованная, но согревающая надежда, что гость поделится своим здоровьем и, побыв в его обществе часик другой, можно будет встать и уйти из этой палаты полностью реабилитировавшимся.

Здороваюсь со всеми, прохожу в палату.

Разворачиваю стул к койке, сажусь, беру дедушку за руку, и мы, постепенно, от дежурных вопросов переходим к общим. Я осматриваюсь в палате. Напротив меня мужчина лет 60ти с грубым швом на правой ноге от верхней части бедра до колена. Место шва опухло и выглядит совершенно неестественно, как будто кто-то налепил светло коричневую глину, и сделал орнамент крестиками. Справа от меня, по плечи накрытый одеялом, лежит другой мужчина примерно того же возраста. Взгляд у него блуждающий. Как будто он отходит от наркоза, или еще не осознал, что с ним случилось, или еще не верит, никак не может приладить новую мысль, не найдет ей место, где она встанет, как влитая. В койке у самого окна пациент спит.

Мы болтаем обо всем подряд, не углубляясь ни во что конкретно, просто, чтобы скоротать время, но тут блуждающий взгляд пациента справа проясняется, и он обращается ко мне: *Молодой, а, молодой, подойди сюда. Убери-ка борт у кровати, опусти его вниз, я хочу ноги спустить*. Я отвечаю, что не очень-то знаю можно ли мне это делать, и уж точно незнаком с устройством больничных коек, но позову дежурную сестру, чтобы она это сделала. Встаю, и, открыв дверь палаты в коридор, сразу же вижу сестру, идущую в сторону поста. Окликнув её, говорю, что один из пациентов в палате желает опустить борт у кровати, чтобы опустить ноги, а я не умею его опускать, и, не уверен, разрешено ли это.

Сестра выслушивает меня стоя в пол оборота, шумно вздыхает, поворачивается в сторону палаты и, переступив порог, задает вопрос: *Кто?* Я отвечаю: *Вот, мужчина у окна*

— Этот что ли?

— Да, вот этот мужчина.

Сестра оглядывает всю палату и, с какой-то странной ухмылкой, в которой одновременно читается недоумение, презрение, насмешка и жалость, говорит железным голосом: * Так у него же ног нет.*

У меня в ушах начинает звенеть. Не то, чтобы я был очень впечатлительным, или слабым духом. Нет, я вполне могу принять тот факт, что человек может по вине тех или иных обстоятельств остаться калекой, но эти слова прозвучали ударом колокола в совершенной тишине и безмятежности воскресного утра. Ударом, не чеканившим золотой монетой время пробуждения, а искрившим тревогой горящего сеновала. И любой, кто проснулся от звука этого колокола, точно знает, что что-то неладно.

Я оседаю на стуле, и ловлю взгляд моего дедушки. И как же ясно в нем читается его желание поскорее выбраться из больницы. Ему так здесь не нравится, так как он никогда не считал, и не будет считать себя хоть капельку больным. Он никогда не признается себе в том, что нездоров, даже если скажет об этом мне. Да, он скорее расскажет о своем плохом самочувствии кому-нибудь другому – врачу, родственникам, да хоть продавщице в магазине, но только себе никогда не признается. А в палате, рядом со сдавшимися, и признавшими себя больными ему очень неуютно. И я крепче сжимаю его руку, тем самым говоря – да, я теперь понимаю, почему Ты всегда до последнего отказываешься от госпитализации.

* Ну что, утку еще не надо менять?* — продолжает сестра, уже у койки пациента.

*Нет* — хрипит мужчина. В его интонации чувствуется обидчивый тон ребенка, который слишком настойчиво просил купить сладость, но, осажденный аргументами родителей, так и не получил лакомство, и теперь, обидчиво сдвинув брови думает о том, что когда вырастет, купит себе гору мороженного и слопает столько, сколько захочется.

Сестра выходит из палаты, а я чувствую легкое головокружение.

— Молодой, ей, молодой, поправь мне утку, а?

— Может лучше сестру позвать? Она это и сделает.

— Давай, я приподнимусь, а Ты просто подвинь немного, не надо её звать, мне только поправить.

Мужчина откидывает одеяло, я встаю, и звон усиливается. Подхожу к койке, и вижу, что обеих ног нет от самых бедер, а утка сползла в сторону. Подкладываю руку мужчине под спину, приподнимаю его, и удивляюсь тому, насколько он легкий, как туго набитая перьевая подушка, не более. Он одной рукой подтягивается за поручень, другой поправляет утку, и я опускаю его на место. Взгляд его снова мутный, блуждающий.

Я отхожу от его койки и слышу, как дедушка говорит мне, чтобы я вымыл руки. Выйдя из палаты, в голове начинает немного проясняться.

*Пьяный шел, упал, уснул ногами в луже и обморозил обе* — говорит мне дедушка, когда я опять сижу напротив. На лице его нескрываемое презрение и отвращение тут же сменяются жалостью и наоборот, а через секунду их сменяет страх.

*Тебя в пятницу выписывают, да?* — спрашиваю я, хотя знаю ответ, и задаю вопрос в третий раз.

*Да, в пятницу, после обхода*

 

— Извините, у Вас вилочки новой не найдется, а то мы на пол уронили…

— Да, сейчас принесу, подождите, пожалуйста.

Даже не заметил, как пролетело 5 часов. Банкет в разгаре, а я только что вышел из больницы и первый раз вдохнул свежий воздух.

Захожу на кухню, машинально споласкиваю упавшую на пол вилку в недопитом бокале шампанского, вытираю полотенцем, которым только что вытирал руки, и буду вытирать посуду, и несу её обратно во владение неловкому гостю.

— Пожалуйста, вот чистая.

— О, спасибо. А скажите, еще такое вино есть?

— Нет, только 4 бутылки было.

— А, ну тогда ничего, спасибо.

Я возвращаюсь на кухню. За стеной шум музыки смешивается с разговорами людей за столом. Все довольны. Я беру чистое полотенце, полирую бокал, наливаю в него сок из пачки, которую только что открыл, и, сделав большой глоток, спрашиваю:

*Ну, может кто-то расскажет мне историю повеселее?*